Президент Франции Эммануэль Макрон объявил о планах создать в стране международный фестиваль видеоигр — событие, которое должно стать глобальной площадкой для творчества, инноваций, игроков и индустрии. Формулировка важна не меньше самого факта: в ней игры прямо названы частью французской культуры, а не развлечением второго сорта и не отраслью, которую терпят ради экспортной выручки. Наши коллеги с 80.lv заметили, что анонс, скорее всего, подпитан прошлогодним триумфом Clair Obscur: Expedition 33 — и в этом наблюдении больше смысла, чем кажется на первый взгляд.
Первые лица государств почти никогда не занимаются видеоиграми публично. Культурная политика в этой сфере обычно отдана министерствам, профильным фондам и налоговым механизмам, а президенты появляются на сцене только в момент кризиса или скандала. Франция здесь исключение не потому, что ей нечем заняться, а потому что у неё давняя, институционально оформленная традиция отношения к игре как к культурному продукту. Национальный центр кино и анимации (CNC) поддерживает игровые проекты с начала двухтысячных, налоговый кредит для игровой индустрии действует с 2008 года и неоднократно расширялся, а местная академия вручает «Пегасов» — аналог BAFTA в игровой номинации. В этом контексте заявление Макрона — не вспышка интереса, а логичное продолжение линии, которую страна ведёт уже два десятилетия, просто раньше она держалась на уровне ведомств, а теперь поднялась до Елисейского дворца.
Подъём этот стал возможен благодаря смене поколений внутри самой индустрии. Франция долго ассоциировалась с двумя полюсами: Ubisoft — крупнейшим издателем, выросшим из семейной компании братьев Гийемо, — и одиночками-авторами вроде Эрика Шаи, чей Another World в 1991 году задал стандарт авторской игры. Между этими полюсами зияла дыра: инди-разработчиков было много, AAA — мало, а среднего звена, где как раз и рождается устойчивая индустрия, почти не существовало. За последние годы дыра начала заполняться. BlueTwelve из Монпелье сделала Stray, Sloclap из Парижа — Sifu, Asobo из Бордо — A Plague Tale, Dotemu доказала, что французы умеют перезапускать классику лучше всех. Clair Obscur: Expedition 33 от Sandfall Interactive, небольшой студии из того же Монпелье, стала самым убедительным доказательством: команда в несколько десятков человек, работающая на Unreal Engine 5 и без издательского диктата, собрала урожай наград и разговоров по всему миру. Государство увидело готовый сюжет — маленькая страна, большая игра, — и решило его капитализировать.
Фон при этом далеко не праздничный. Ubisoft переживает самый тяжёлый период своей истории: сокращения, отменённые проекты, закрытые студии и передача ключевых франшиз в отдельную структуру при участии Tencent. Это не крах, но это явный сигнал, что старая модель французского геймдева больше не работает автоматически. Одновременно европейские соседи давно ушли вперёд в институциональной гонке: Gamescom в Кёльне собирает сотни тысяч посетителей и задаёт тон континентальной повестке, Польша выстроила мощный экспортный кластер, Германия и Великобритания активнее привлекают студии налоговыми режимами. На этом фоне фестиваль — инструмент мягкой силы и одновременно ставка на то, что Франция останется точкой сборки талантов, а не просто источником кадров для чужих студий.
Именно здесь важно понимать разницу между фестивалем и выставкой. Paris Games Week — это прежде всего потребительская ярмарка, где компании продают предзаказы, а Cannes Games Festival, существующий внутри сериального смотра в Каннах, наоборот, слишком мал, чтобы претендовать на роль мирового центра. Международный фестиваль в том смысле, о котором говорит Макрон, — это кураторство, конкурсная программа, награды, ретроспективы, разговоры об авторстве и эстетике. Именно так когда-то работал Анси для анимации: из локального смотра он превратился в эталон, по которому измеряют всю отрасль. Франция явно претендует на то, чтобы сделать то же самое с играми — и это куда более амбициозная задача, чем ещё одна площадка с мониторами и стендами.
Для игроков такое событие означает прежде всего новые поводы смотреть на игры как на культурный текст, а не только как на сервис с сезонами и боевыми пропусками. Для разработчиков — внимание инвесторов, площадку для показа вертикальных срезов и, что важнее, легитимность в разговоре с банками и фондами: строчка «участник международного фестиваля» работает в переговорах лучше, чем десять тысяч просмотров трейлера. Для рынка это ставка на приток кадров и на экспортный потенциал французских студий. Никакого прямого технологического эффекта у фестиваля нет — он не ускорит разработку движков и не решит проблему зависимости от Unreal Engine, — но он создаёт сцену, а сцены в индустрии значат больше, чем принято думать в эпоху цифровых магазинов.
Риски тоже очевидны, и о них стоит сказать прямо. Государственные инициативы в творческих индустриях легко превращаются в бюрократические конструкции, где главным становится отчётность, а не содержание. Франция уже не первый год живёт в режиме бюджетной экономии, а президентский срок Макрона заканчивается в 2027 году — значит, судьба проекта зависит от того, захочет ли следующая власть продолжать чужую инициативу. Кроме того, фестиваль не лечит главную болезнь европейского геймдева: нехватку финансирования на среднем уровне и растущую конкуренцию со стороны регионов с дешёвым трудом. Праздник не заменяет инвестиции.
И всё же значение произошедшего не стоит недооценивать. Ещё двадцать лет назад видеоигры в публичной риторике европейских политиков существовали в основном как повод поговорить об агрессии и зависимости. Теперь глава государства выходит и говорит, что это часть национальной культуры, а затем обещает собрать под этим флагом весь мир. Даже если фестиваль получится скромнее заявленного, сама рамка разговора уже сдвинулась — а это, пожалуй, важнее любого бюджета и любого слогана.